Обновляем мебель: история 12 стульев со счастливым финалом

5 любопытных моментов в «Двенадцати стульях», которые вы могли не заметить

Один из самых популярных отечественных романов XX века был поначалу не замечен литературными критиками. Потом его судьба стала бурной: обруган, выпущен в разных вариантах, экранизирован, запрещен… И – признан советской классикой. Есть ли в этой книге такое, на что современные читатели обычно не обращают внимания?

Почему Остап Бендер чтил Уголовный Кодекс?

Вовсе не из моральных побуждений! Как упоминается в «Двенадцати стульях», за пять лет до описываемых событий великий комбинатор сидел в Таганской тюрьме, где среди прочих заключенных был и другой персонаж романа – Яков Менелаевич, сотрудник театра «Колумб». Возможно, Бендер сидел в советских тюрьмах за свои мошеннические дела уже не раз, и вряд ли ему хотелось возвращаться туда снова. Поэтому он и выбирал почти ненаказуемые способы получения денег.

Билеты – как настоящие

Есть в романе эпизод, когда в Пятигорске Бендер продает билеты на доступ к здешней достопримечательности – Провалу, проход к которому раньше был совершенно бесплатным. Обычная мелкая махинация, достаточно распространенная в первые годы советской власти на окраинах страны, где еще не все было взято под строгий контроль. Остап Бендер использовал при этом обычную квитанционную книжку, купленную в магазине канцтоваров. И делал заявления вполне в стиле того времени, когда Остап делил людей на категории по стоимости своих «левых» билетов (члены и не члены профсоюза). Сейчас эти слова звучат как пародия. Но тогда именно такова была распространенная советская практика. Это прибавляло Бендеру-билетеру достоверности. Поэтому посетители Провала в романе аккуратно приобретают у него квитанции и не спорят.

Мадам Грицацуева – типичный персонаж эпохи

Во времена написания романа в Советском Союзе происходило сворачивание НЭПа – новой экономической политики, разрешившей использование частного предпринимательства, предприятий и торговли. Те предприниматели-нэпманы, что были похитрей, уже почувствовали это и потихоньку закрывали бизнес. Но в провинции еще оставались мелкие бизнесмены, как правило – не слишком богатые и удачливые. Вдовой одного из них и была та самая мадам Грицацуева, которая была озабочена поисками нового мужа. Советский чиновник или военный ей бы не подошел – да и не выбрал ее, как представительницу чуждого эксплуататорского класса. Но тут появился Остап – молодой атлет, бойкий и очаровательный. И готовый ради получения стула жениться на Грицацуевой.

Пародия на письма Достоевского

Незадолго до того, как Ильф и Петров начали писать «Двенадцать стульев», в Советском Союзе были опубликованы письма знаменитого литератора Федора Достоевского своей жене Анне Григорьевне. Так вот, эти самые письма и спародировали авторы романа в посланиях отца Федора, отправляемых им домой из самых разных мест, где он занимался поиском злополучных стульев. В письмах отца Федора и Достоевского очень похожи темы, стиль и манера подписываться.

Бендер носил кепку

Если спросить всех, кто смотрел экранизации «Двенадцати стульев», или даже читал книгу, о том, что носил Остап Бендер на голове, – то многие ответят: фуражку с белым верхом. Она вообще воспринимается как фирменный знак великого комбинатора. Только в романе он носит… кепку. Но почему-то даже многие иллюстраторы изначально стали водружать на голову Остапа фуражку. Хотя в тексте она описана только в следующей книге о нем, романе «Золотой теленок».

Двенадцать стульев

Илья Ильф

Ошеломленный архивариус вяло пожал поданную ему руку.

– Пока, – повторил Остап.

Он двинулся к выходу.

Коробейников ничего не понял. Он даже посмотрел на стол – не оставил ли там гость денег, но на столе денег не было. Тогда архивариус очень тихо спросил:

– Какие деньги? – сказал Остап, открывая входную дверь. – Вы, кажется, спросили про какие-то деньги?

– Да как же! За мебель! За ордера!

– Голуба, – пропел Остап, – ей-богу, клянусь честью покойного батюшки. Рад душой, но нету, забыл взять с текущего счета…

Старик задрожал и вытянул вперед хилую свою лапку, желая задержать ночного посетителя.

– Тише, дурак, – сказал Остап грозно, – говорят тебе русским языком – завтра, значит, завтра. Ну, пока! Пишите письма.

Дверь с треском захлопнулась. Коробейников снова открыл ее и выбежал на улицу, но Остапа уже не было. Он быстро шел мимо моста. Проезжавший через виадук локомотив осветил его своими огнями и завалил дымом.

– Лед тронулся! – закричал Остап машинисту. – Лед тронулся, господа присяжные заседатели!

Машинист не расслышал, махнул рукой, колеса машины сильнее задергали стальные локти кривошипов, и паровоз умчался.

Коробейников постоял на ледяном ветерке минуты две и, мерзко сквернословя, вернулся в свой домишко. Невыносимая горечь охватила его. Он стал посреди комнаты и в ярости стал пинать стол ногой. Подпрыгивала пепельница, сделанная на манер калоши с красной надписью «Треугольник», и стакан чокнулся с графином.

Еще никогда Варфоломей Коробейников не был так подло обманут. Он мог обмануть кого угодно, но здесь его надули с такой гениальной простотой, что он долго еще стоял, колотя ногами по толстым ножкам обеденного стола.

Коробейникова на Гусище звали Варфоломеичем. Обращались к нему только в случае крайней нужды. Варфоломеич брал в залог вещи и назначал людоедские проценты. Он занимался этим уже несколько лет и еще ни разу не попался милиции. А теперь он, как цыпленок, попался на лучшем своем коммерческом предприятии, от которого ждал больших барышей и обеспеченной старости. С этой неудачей мог сравниться только один случай в жизни Варфоломеича.

Года три назад, когда впервые после революции вновь появились медовые субъекты, принимающие страхование жизни, Варфоломеич решил обогатиться за счет Госстраха. Он застраховал свою бабушку ста двух лет, почтенную женщину, возрастом которой гордилось все Гусище, на тысячу рублей. Древняя женщина была одержима многими старческими болезнями. Поэтому Варфоломеичу пришлось платить высокие страховые взносы. Расчет Варфоломеича был прост и верен. Старуха долго прожить не могла. Вычисления Варфоломеича говорили за то, что она не проживет и года, за год пришлось бы внести рублей шестьдесят страховых денег, и 940 рублей являлись бы прибылью почти гарантированной.

Но старуха не умирала. Сто третий год она прожила вполне благополучно. Негодуя, Варфоломеич возобновил страхование на второй год. На сто четвертом году жизни старуха значительно окрепла – у нее появился аппетит и разогнулся указательный палец правой руки, скрученный подагрой уже лет десять. Варфоломеич со страхом убедился, что, истратив сто двадцать рублей на бабушку, он не получил ни копейки процентов на капитал. Бабушка не хотела умирать: капризничала, требовала кофий и однажды летом выползла даже на площадь Парижской Коммуны послушать новомодную выдумку – музыкальное радио. Варфоломеич понадеялся, что музыкальный рейс доконает старуху, которая, действительно, слегла и пролежала в постели три дня, поминутно чихая. Но организм победил. Старуха встала и потребовала киселя. Пришлось в третий раз платить страховые деньги. Положение сделалось невыносимым. Старуха должна была умереть и все-таки не умерла. Тысячерублевый мираж таял, сроки истекали, надо было возобновлять страхование. Неверие овладело Варфоломеичем. Проклятая старуха могла прожить еще двадцать лет. Сколько ни обхаживал Варфоломеича страховой агент, как ни убеждал он его, рисуя обольстительные, не дай бог, похороны старушки, – Варфоломеич был тверд, как диабаз. Страхования он не возобновил.

Лучше потерять, решил он, сто восемьдесят рублей, чем двести сорок, триста, триста шестьдесят, четыреста двадцать или, может быть, даже четыреста восемьдесят, не говоря уж о процентах на капитал.

Даже теперь, пиная ногой стол, Варфоломеич не переставал по привычке прислушиваться к кряхтению бабушки, хотя никаких коммерческих выгод из этого кряхтения он уже извлечь не мог.

– Шутки!? – крикнул он, вспоминая о погибших ордерах. – Теперь деньги только вперед. И как же это я так оплошал? Своими руками отдал ореховый гостиный гарнитур. Одному гобелену «Пастушка» цены нет! Ручная работа.

Звонок «прошу крутить» давно уже крутила чья-то неуверенная рука, и не успел Варфоломеич вспомнить, что входная дверь осталась открытой, как в передней раздался тяжкий грохот, и голос человека, запутавшегося в лабиринте шкафов, воззвал:

– Куда здесь войти?

Варфоломеич вышел в переднюю, потянул к себе чье-то пальто (на ощупь – драп) и ввел в столовую отца Федора Вострикова.

– Великодушно извините, – сказал отец Федор.

Через десять минут обоюдных недомолвок и хитростей выяснилось, что гражданин Коробейников действительно имеет кое-какие сведения о мебели Воробьянинова, а отец Федор не отказывается за эти сведения уплатить. Кроме того, к живейшему удовольствию архивариуса, посетитель оказался родным братом бывшего предводителя и страстно желал сохранить о нем память, приобретя ореховый гостиный гарнитур. С этим гарнитуром у брата Воробьянинова были связаны наиболее теплые воспоминания отрочества.

Варфоломеич запросил сто рублей. Память брата посетитель расценивал значительно ниже, рублей в тридцать. Согласились на пятидесяти.

– Деньги я бы попросил вперед, – заявил архивариус, – это мое правило.

– А это ничего, что я золотыми десятками? – заторопился отец Федор, разрывая подкладку пиджака.

– По курсу приму. По девять с полтиной. Сегодняшний курс.

Востриков вытряс из колбаски пять желтячков, досыпал к ним два с полтиной серебром и пододвинул всю горку архивариусу. Варфоломеич два раза пересчитал монеты, сгреб их в руку, попросил гостя минуточку повременить и пошел за ордерами. В тайной своей канцелярии Варфоломеич не стал долго размышлять, раскрыл алфавит – зеркало жизни – на букву П, быстро нашел требуемый номер и взял с полки пачку ордеров генеральши Поповой. Распотрошив пачку, Варфоломеич выбрал из нее один ордер, выданный тов. Брунсу, проживающему на Виноградной, 34, на 12 ореховых стульев фабрики Гамбса. Дивясь своей сметке и умению изворачиваться, архивариус усмехнулся и отнес ордера покупателю.

– Все в одном месте? – воодушевленно воскликнул покупатель.

– Один к одному. Все там стоят. Гарнитур замечательный. Пальчики оближете. Впрочем, что вам объяснять! Вы сами знаете!

Отец Федор долго восторженно тряс руку архивариуса и, ударившись несчетное количество раз о шкафы в передней, убежал в ночную темноту.

Варфоломеич долго еще подсмеивался над околпаченным покупателем. Золотые монеты он положил в ряд на столе и долго сидел, сонно глядя на пять светлых кружочков.

«И чего это их на воробьяниновскую мебель потянуло? – подумал он. – С ума посходили».

Он разделся, невнимательно помолился богу, лег в узенькую девичью постельку и озабоченно заснул.

Знойная женщина, мечта поэта

За ночь холод был съеден без остатка. Стало так тепло, что у ранних прохожих ныли ноги. Воробьи несли разный вздор. Даже курица, вышедшая из кухни в гостиничный двор, почувствовала прилив сил и попыталась взлететь. Небо было в мелких облачных клецках. Из мусорного ящика несло запахом фиалки и супа пейзан. Ветер млел под карнизом. Коты развалились на крыше, как в ложе, и, снисходительно сощурясь, глядели во двор, через который бежал коридорный Александр с тючком грязного белья.

Двенадцать стульев (полный вариант, с комментариями)

НазваниеСтр.
Легенда о великом комбинаторе, или Почему в Шанхае ничего не случилось1
Часть первая «Старгородский лев»6
Часть вторая «В Москве»50
Часть третья «Сокровища мадам Петуховой»95

И. Ильф и Е. Петров завершили роман «Двенадцать стульев» в 1928 году, но еще до первой публикации цензоры изрядно сократили, «почистили» его. Правка продолжалась от издания к изданию еще десять лет. В итоге книга уменьшилась почти на треть. Публикуемый ныне вариант — первый полный — реконструирован по архивным материалам. Книга снабжена обширным историко-литературным и реальным комментарием.

Илья Ильф, Евгений Петров «Двенадцать стульев»

Роман Ильфа и Евгения Петрова «Двенадцать стульев» способен увлечь самого притязательного читателя. Колоритные фигуры, комические ситуации, неподражаемый юмор и выражения, давно ставшими крылатыми — повод для прочтения этого неувядающего шедевра!

Интересные факты о книге

Сюжет о спрятанных в стуле бриллиантах подкинул писателям их друг Валентин Катаев. Ему понравилась идея рассказа А. Конан Дойля «Шесть Наполеонов», где двое бандитов охотились за драгоценной жемчужной, спрятанной внутри одной из бюстиков.

В конце повествования один из них перерезал горло подельнику. Интерпретировав своё произведение на свой манер, из него получился юмористический роман, которым зачитывается уже не одно поколение. Катаев решил, что не имеет права в соавторстве, поэтому его имя не стоит на обложке.

Краткое содержание

Сюжет развивается в Одессе. Один из главных героев Ипполит не склонен к авантюризму, да, и организатор из него никакой, поэтому он решил довериться молодому дерзкому человеку с шарфом на шее, но без носков Остапу Бендеру.

Он рассказывает, что перед смертью его тёща мадам Петухова призналась в том, что в послереволюционные времена, опасаясь обыска, спрятала фамильные драгоценности в одном из стульев гарнитура.

Зная, что её зять мот и транжира Петухова скрывала информацию до последнего. Бендер, веря в благополучный исход дела, отправляется на поиски бриллиантов вместе с Ипполитом, которого он «окрестил» Кисой.

Их конкурентом становится священник Фёдор Востриков, который узнал о спрятанном богатстве во время исповеди умирающей. С этого момента трое жуликов начинают стремительный бег за стульями. Водоворот закружится с головокружительной быстротой.

Бендер и Киса создадут тайное общество, примут участие в шахматном турнире, станут «художниками» и многое другое. Их будут преследовать неудачи и разочарования, но «великий комбинатор» Бендер не привык отступать от цели.

Отцу Фёдору также придётся претерпеть лишения не только моральные, но и материальные. Обо всех их приключениях читать следует полностью. Предлагаем прочитать книгу «Двенадцать стульев» на нашем сайте онлайн бесплатно.

Главная идея произведения

Роман нацелен на обличение жуликов и аферистов, вылезших как грибы после дождя во времена Новой экономической политики (НЭПа) во времена советского государства. В сатирическом ключе представлены люди разных слоёв населения: ограниченные мещанки, бесчестные священники, государственные служащие, расхищающих государственное имущество.

Конечно, некоторых персонажей в наше время не может существовать, но человеческие пороки, описанные писателями, существуют и поныне. Главный герой Остап Бендер довольно образованный, искусный в спорах и пользуется сомнительными способами для достижения своей цели, но у него свой кодекс чести, через который он никогда не переступал.

Этого не скажешь о Кисе Воробьянинове. Когда последний из двенадцати стульев почти у них в руках, он убивает своего компаньона, перерезая горло. Навязчивая мысль стать единоличным хозяином богатства ослепило его. Финал произведения ставит всё по своим местам.

Герои гонялись за сокровищами, не ценя честный труд и совесть. Для счастья многое не требуется — вот главная идея романа. Вы, может быть, придёте к иному выводу, но для этого нужно прочитать книгу самостоятельно.

В нашей электронной библиотеке есть и другие произведения Ильи Ильфа и Евгения Петрова, например, «Золотой телёнок», где описаны дальнейшие похождения героев. Спасибо, что заходите в наш читальный зал!

Отзывы на книгу Двенадцать стульев (полный вариант, с комментариями) автор Ильф Илья Арнольдович

Советская Россия в «12 стульях» Ильфа и Петрова

«12 стульев» можно со всей основательностью назвать «энциклопедией» советской жизни 1920-х годов.

По задумке Валентина Катаева, друзьям предстояло работать над романом втроем. Такое поступательное совместное творчество в чем-то напоминало опыты немецких романтиков начала XIX века и деятелей русского «Арзамаса», которые устраивали коллективные творческие «симпосии». Собираясь вместе, писатели читали фрагменты из своих произведений, после чего обычно происходили оживленные дискуссии на тему услышанного, во время которых авторские тексты не только обсуждались и критиковались, но и писались совместными усилиями, превращаясь тем самым в намеренно создаваемое коллективное произведение искусства. Литературным плодом подобных совместных встреч и креативных бдений стал, к примеру, роман Э. Т. А. Гофмана «Серапионовы братья». Название этого произведения в 1920-е годы в Советской России было использовано группой молодых литераторов (в их число входили Зощенко и Каверин), пытавшихся перенести принципы романтической иронии в изображении действительности на реалии молодого пролетарского государства. По сути, творческие и художественные принципы «Серапионов», в особенности Зощенко, легли в основу стиля и манеры изложения «Двенадцати стульев».

Предполагалось, что черновик романа будет написан Ильфом и Петровым, а Катаеву отводилась роль маститого литературного редактора, чья популярность была залогом коммерческого успеха произведения. Прочитав первую редакцию романа в сентябре 1927 года, Катаев, однако, отказывается от соавторства — предполагаемые «литературные негры» сами прекрасно справились с поставленной задачей. Получив одобрительную рецензию именитого коллеги, Ильф и Петров с удвоенной энергией берутся за работу, пишут и днем, и ночью — уже с января главы «12 стульев» начинают публиковаться в иллюстрированном журнале «Тридцать дней». Своеобразная игра в «литературного отца» романа — стратегия, прочно укрепившаяся в русской литературной традиции. Не случайно в воспоминаниях Петрова история о сюжете-«подарке» связана с одним из псевдонимов Катаева — Старик Собакин (Старик Саббакин). Петров таким образом напомнил читателям о расхожей пушкинской строке: «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил», которая подвергалась постоянным ироническим обыгрываниям в 1920-е. Посвящением Катаеву открывалось и первое издание «12 стульев».

Уже в начале публикации роман обрел невиданную популярность и сразу же разошелся на цитаты — небывалый случай в советской литературе. Однако, критика долгое время пребывала в растерянности, не понимая, как следует политически грамотно отреагировать на изданное произведение. В итоге, советские литературоведы условились считать объектом сатиры Ильфа и Петрова «отдельные недостатки», а не весь «советский образ жизни»: очень удобная формулировка как для поклонников, так и для оппонентов авторов «12 стульев». Стоит отметить, что действие в романе начинается весной и завершается осенью 1927 года — как раз накануне юбилея прихода к власти партии большевиков, десятилетия Советского государства. На это же время пришелся решающий этап открытой полемики официального партийного руководства с «левой оппозицией» — Л. Д. Троцким и его единомышленниками. Именно в контексте антитроцкистской полемики роман был необычайно актуален, тем более, что его сюжет строился на тезисах официальной пропаганды.

«12 стульев» можно со всей основательностью назвать «энциклопедией» советской жизни 1920-х годов. Не только главные герои романа, Остап Бендер и Киса Воробьянинов, но и эпизодические персонажи, созданные с помощью гротескного преувеличения, фельетонной гиперболизации, вышли со страниц романа и превратились в практически нарицательные типажи и даже своеобразные литературные «шаблоны».

Роман-путешествие бывшего уездного предводителя дворянства по своей структуре напоминает и авантюрные странствия Дон-Кихота, и масштабные картины русской действительности у Гоголя в «Мертвых душах». Путь Воробьянинова начинается в уездном городе N, откуда Ипполит Матвеевич отправляется в Старгород — туда же направляется и Остап Бендер. Их встреча стала некой «точкой бифуркации» для сюжетной канвы романа, а дальнейший совместный маршрут включает в себя тысячи километров пути. Зачин романа — «В уездном городе N…» — подчеркнуто традиционен и даже сказочен, нарочито связан с обыгрыванием и цитированием мотивов других литературных произведений. Образ провинциального городка создаётся с помощью изобразительных нюансов, растиражированных советской литературой 1920-х годов: безлюдные пространства в городской черте, животные наравне с развлекательными плакатами и афишами, единственный в уезде автомобиль.

Описания советской столицы начинаются с небольшого лирического очерка о девяти вокзалах, через которые в Москву ежедневно входят тридцать тысяч приезжих. С Рязанского вокзала (ныне — Казанский) компаньоны направляются к общежитию имени Бертольда Шварца. В машинописную рукопись романа была включена фраза: «Когда проезжали Лубянскую площадь, Ипполит Матвеевич забеспокоился», — в журнальной же версии эту фразу решили убрать из политических соображений. Охотный Ряд описывается авторами как место, где царит суматоха; пресса тех лет, в том числе зарубежная, постоянно обращала внимание на беспорядочную уличную торговлю и борьбу милиции с несанкционированными «беспатентными» продавцами. Скелет — собственность студента Иванопуло — был куплен на Сухаревке, где находился большой стихийный рынок, а люди продавали фамильные ценности.

Кстати, описание «общежитного» быта практически полностью совпадает с реальными обстоятельствами жизни Ильфа, который, устроившись в 1923 году на работу в газету «Гудок», поселился в примыкающей к типографии комнате. Вся обстановка нехитрого быта состояла из матраса и стула, а вместо стен, как писал впоследствии Евгений Петров, стояли три фанерные ширмы. Это помещение стало прототипом комнаты-«пенала», в которой ютятся Коля и Лиза — обитатели общежития имени Бертольда Шварца. Обособление от коллективных реалий раннего советского общества и стремление к автономному, независимому существованию напоминает квартиру профессора Преображенского в калабуховском доме и «нехорошую квартиру» Воланда на Большой Садовой, 302-бис.

Одной из ярких примет советского быта 1920-х годов стала предпринимательская активность, показанная в романе на примере торговых «проектов» отца Федора: собаководство, изготовление мраморного стирочного мыла, разведение кроликов и организация домашних обедов. Современники отмечали, что объявления о частных кухнях были распространённым явлением: такого рода услуги нередко оказывали интеллигентные семьи, оказавшиеся в сложном финансовом положении. В момент встречи конкурентов в коридоре старгородской гостиницы «Сорбонна» Бендер обращается к отцу Фёдору со словами: «Старые вещи покупаем, новые крадём!». По воспоминаниям легендарного певца Леонида Утёсова, первая часть этой фразы была известна всем одесситам, а в послереволюционную пору и москвичам — так обозначали своё появление старьевщики, торговавшие во дворах подержанными вещами. Из их лексикона была взята и другая реплика Бендера, адресованная священнику: «Мне угодно продать вам старые брюки».

В главе «Муза дальних странствий», где повествуется о приезде в Старгород сначала отца Фёдора, а затем Воробьянинова, присутствует панорамная зарисовка о поведении путешественников в дороге. Фраза «Пассажир очень много ест» совпадает с наблюдениями современников Ильфа и Петрова — тема продуктового изобилия в поездах зачастую становилась объектом газетных очерков: «Все пьют, обложившись продовольствием — огромными хлебами, огромным количеством ветчины, огромными колбасами, огромными сырами».

Ироничное отношение к вагонным кушаньям соседствовало в прессе с критикой в адрес тех, кто отличался «жадностью к мясу». Лозунг «Мясо — вредно», предложенный Альхеном во 2-м доме Старсобеса, таким образом, полностью соответствовал идеологическим установкам того времени. Похожую фразу («Какая-нибудь свиная котлета отнимает у человека неделю жизни!») произносит в разговоре с Лизой и Коля Калачов, а упоминаемые в диалоге мужа и жены монастырский борщ, фальшивый заяц и морковное жаркое входили, вероятно, в меню недорогих студенческих столовых. Название вегетарианского заведения «Не укради», в котором питаются супруги, — вымышленное, однако в Москве действительно существовал трактир с названием «Дай взойду» и диетические столовые «Я никого не ем», «Примирись» и «Гигиена».

Менялась политическая и идеологическая обстановка в стране, а с ней — и отношение к роману Ильфа и Петрова. После очередного издания в 1948 году было вынесено специальное постановление секретариата Союза писателей, в котором публикация «12 стульев» называлась «грубой политической ошибкой», сам роман объявлялся «вредным», а авторы, не сразу поняв направлений общественного развития в СССР, «преувеличили место и значение нэпманских элементов».

Шедевр Ильфа и Петрова попал под цензурный запрет, который продолжался с 1949 по 1956 годы. Однако и с наступлением оттепели, позволившей «реабилитировать» роман, тысячи тиражей «12 стульев» непременно должны были сопровождаться пояснительными комментариями, которые, с одной стороны, восхваляли сатирические достоинства манеры Ильфа и Петрова, а с другой — представляли их, по словам писателя Константина Симонова, «людьми, глубоко верившими в победу светлого и разумного мира социализма над уродливым и дряхлым миром капитализма».

Мистическая история от соавтора 12 стульев

История одного конверта.

Мало кто знает, что писатель Евгений Петров, тот, который совместно с Ильей Ильфом написал «Двенадцать стульев» и «Золотого теленка», имел очень странное и редкое хобби: на протяжении всей жизни он коллекционировал конверты от своих же писем.

А делал он это так — писал письмо в какую-нибудь страну по вымышленному адресу, вымышленному адресату и через некоторое время ему приходило письмо обратно с кучей разных иностранных штемпелей и указанием «Адресат не найден» или что-то вроде этого.

Но это интересное хобби однажды оказалось просто мистическим…

В апреле 1939-го Евгений Петров решил потревожить почтовое отделение Новой Зеландии. По своей схеме он придумал город под названием “Хайдбердвилл” и улицу “Райтбич”, дом “7″ и адресата “Мерилла Оджина Уэйзли”.

В письме он написал по-английски: “Дорогой Мерилл! Прими искренние соболезнования в связи с кончиной дяди Пита. Крепись, старина. Прости, что долго не писал. Надеюсь, что с Ингрид все в порядке. Целуй дочку от меня. Она, наверное, уже совсем большая. Твой Евгений”.

С момента отправления письма прошло более двух месяцев, но письмо с соответствующей пометкой не возвращалось. Писатель решил, что оно затерялось и начал забывать о нем.

Но вот наступил август, и письмо пришло. К огромному удивлению писателя это было ответное письмо. Поначалу Петров решил, что кто-то над ним подшутил в его же духе. Но когда он прочитал обратный адрес, ему стало не до шуток. На конверте было написано: “Новая Зеландия, Хайдбердвилл, Райтбич, 7, Мерилл Оджин Уэйзли”.

И все это подтверждалось, синим штемпелем “Новая Зеландия, почта Хайдбердвилл”!

Текст письма гласил: “Дорогой Евгений! Спасибо за соболезнования. Нелепая смерть дяди Пита, выбила нас из колеи на полгода. Надеюсь, ты простишь за задержку письма. Мы с Ингрид часто вспоминаем те два дня, что ты был с нами. Глория совсем большая и осенью пойдет во 2-й класс. Она до сих пор хранит мишку, которого ты ей привез из России”.

Петров никогда не ездил в Новую Зеландию, и поэтому он был тем более поражен, увидев на фотографии крепкого сложения мужчину, который обнимал его самого, Петрова! На обратной стороне снимка было написано: “9 октября 1938 года”.

Тут писателю чуть плохо не сделалось — ведь именно в тот день он попал в больницу в бессознательном состоянии с тяжелейшим воспалением легких. Тогда в течение нескольких дней врачи боролись за его жизнь, не скрывая от родных, что шансов выжить у него почти нет.

Чтобы разобраться с этими то ли недоразумением, то ли мистикой, Петров написал еще одно письмо в Новую Зеландию, но ответа уже не дождался: началась вторая мировая война.

Е. Петров с первых дней войны стал военным корреспондентом “Правды” и “Информбюро”. Коллеги его не узнавали — он стал замкнутым, задумчивым, а шутить вообще перестал.

Закончилась эта история совсем уж не забавно.

В 1942 году Евгений Петров летел на самолете из Севастополя в столицу, и этот самолет был сбит немцами в Ростовской области. Мистика – но в тот же день, когда стало известно о гибели самолета, домой к писателю пришло письмо из Новой Зеландии.

В этом письме Мерил Уизли восхищался советскими воинами и беспокоился за жизнь Петрова. Среди прочего в письме были вот такие строчки:

“Помнишь, Евгений, я испугался, когда ты стал купаться в озере. Вода была очень холодной. Но ты сказал, что тебе суждено разбиться в самолете, а не утонуть. Прошу тебя, будь аккуратнее — летай по возможности меньше”.

По мотивам этой истории недавно был снят фильм «Конверт» с Кевином Спейси в главной роли.

Поделитесь этим постом с друзьями

Двенадцать стульев (Ильф и Петров)/Глава VIII

ТочностьВыборочно проверено
← VII. Следы «Титаника»Двенадцать стульев — Глава VIII. Голубой воришка
автор Ильф и Петров
IX. Где ваши локоны? →
Дата создания: 1927, опубл.: 1928. Источник: Ильф И. А., Петров Е. П. Двенадцать стульев; Золотой телёнок. — Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1991. ; az.lib.ru

Глава VIII. Голубой воришка [ править ]

Завхоз 2-го дома Старсобеса был застенчивый ворюга. Все существо его протестовало против краж, но не красть он не мог. Он крал, и ему было стыдно. Крал он постоянно, постоянно стыдился, и поэтому его хорошо бритые щечки всегда горели румянцем смущения, стыдливости, застенчивости и конфуза. Завхоза звали Александром Яковлевичем, а жену его — Александрой Яковлевной. Он называл ее Сашхен, она звала его Альхен. Свет не видывал еще такого голубого воришки, как Александр Яковлевич.

Он был не только завхозом, но и вообще заведующим. Прежнего за грубое обращение с воспитанницами сняли с работы и назначили капельмейстером симфонического оркестра. Альхен ничем не напоминал своего невоспитанного начальника. В порядке уплотненного рабочего дня он принял на себя управление домом и с пенсионерками обращался отменно вежливо, проводя в доме важные реформы и нововведения.

Остап Бендер потянул тяжелую дубовую дверь воробьяниновского особняка и очутился в вестибюле. Здесь пахло подгоревшей кашей. Из верхних помещений неслась разноголосица, похожая на отдаленное «ура» в цепи. Никого не было, и никто не появился. Вверх двумя маршами вела дубовая лестница с лаковыми некогда ступенями. Теперь в ней торчали только кольца, а медных прутьев, прижимавших когда-то ковер к ступенькам, не было.

«Предводитель команчей жил, однако, в пошлой роскоши», — думал Остап, поднимаясь наверх.

В первой же комнате, светлой и просторной, сидели в кружок десятка полтора седеньких старушек в платьях из наидешевейшего туальденора мышиного цвета. Напряженно вытянув шеи и глядя на стоявшего в центре цветущего мужчину, старухи пели:

Слышен звон бубенцов издалека.
Это тройки знакомый разбег…
А вдали простирался широ-о-ко
Белым саваном искристый снег.

Предводитель хора, в серой толстовке из того же туальденора и в туальденоровых брюках, отбивал такт обеими руками и, вертясь, покрикивал:

— Дисканты, тише! Кокушкина, слабее!

Он увидел Остапа, но, не в силах удержать движения своих рук, только недоброжелательно посмотрел на вошедшего и продолжал дирижировать. Хор с усилием загремел, как сквозь подушку:

Та-та-та, та-та-та, та-та-та,
То-ро-ром, ту-ру-рум, ту-ру-рум…

— Скажите, где здесь можно видеть товарища завхоза? — вымолвил Остап, прорвавшись в первую же паузу.

— А в чем дело, товарищ?

Остап подал дирижеру руку и дружелюбно спросил:

— Песни народностей? Очень интересно. Я инспектор пожарной охраны.

— Да, да, — сказал он, конфузясь, — это как раз кстати. Я даже доклад собирался писать.

— Вам нечего беспокоиться, — великодушно заявил Остап, — я сам напишу доклад. Ну, давайте смотреть помещение.

Альхен мановением руки распустил хор, и старухи удалились мелкими радостными шажками.

— Пожалуйте за мной, — пригласил завхоз. Прежде чем пройти дальше, Остап уставился на мебель первой комнаты. В комнате стояли: стол, две садовые скамейки на железных ногах (на спинке одной из них было глубоко вырезано имя «Коля») и рыжая фисгармония.

— В этой комнате примусов не зажигают? Временные печи и тому подобное?

— Нет, нет. Здесь у нас занимаются кружки: хоровой, драматический, изобразительных искусств и музыкальный…

Дойдя до слова «музыкальный», Александр Яковлевич покраснел. Сначала запылал подбородок, потом лоб и щеки. Альхену было очень стыдно. Он давно уже продал все инструменты духовой капеллы. Слабые легкие старух все равно выдували из них только щенячий визг. Было смешно видеть эту громаду металла в таком беспомощном положении. Альхен не мог не украсть капеллу. И теперь ему было очень стыдно.

На стене, простершись от окна до окна, висел лозунг, написанный белыми буквами на куске туальденора мышиного цвета:

«Духовой оркестр — путь к коллективному творчеству».

— Очень хорошо, — сказал Остап, — комната для кружковых занятий никакой опасности в пожарном отношении не представляет, Перейдем дальше.

Пройдя фасадные комнаты воробьяниновского особняка быстрым аллюром, Остап нигде не заметил орехового стула с гнутыми ножками, обитого светлым английским ситцем в цветочках. По стенам утюженного мрамора были наклеены приказы по дому № 2 Старсобеса. Остап читал их, время от времени энергично спрашивая: «Дымоходы прочищаются регулярно? Печи в порядке?» И, получая исчерпывающие ответы, двигался дальше.

Инспектор пожарной охраны усердно искал в доме хотя бы один уголок, представляющий опасность в пожарном отношении, но в этом отношении вce было благополучно. Зато розыски были безуспешны. Остап входил в спальни. Старухи при его появлении вставали и низко кланялись. Здесь стояли койки, устланные ворсистыми, как собачья шерсть, одеялами, с одной стороны которых фабричным способом было выткано слово «Ноги». Под кроватями стояли сундучки, выдвинутые по инициативе Александра Яковлевича, любившего военную постановку дела, ровно на одну треть.

Все в доме № 2 поражало глаз своей чрезмерной скромностью: и меблировка, состоявшая исключительно из садовых скамеек, привезенных с Александровского, ныне имени Пролетарских субботников, бульвара, и базарные керосиновые лампочки, и самые одеяла с пугающим словом «Ноги». Но одно лишь в доме было сделано крепко и пышно: это были дверные пружины.

Дверные приборы были страстью Александра Яковлевича. Положив великие труды, он снабдил все без исключения двери пружинами самых разнообразных систем и фасонов. Здесь были простейшие пружины в виде железной штанги. Были духовые пружины с медными цилиндрическими насосами. Были приборы на блоках со спускающимися увесистыми дробовыми мешочками. Были еще пружины конструкций таких сложных, что собесовский слесарь только удивленно качал головой. Все эти цилиндры, пружины и противовесы обладали могучей силой. Двери захлопывались с такою же стремительностью, как дверцы мышеловок. От работы механизмов дрожал весь дом. Старухи с печальным писком спасались от набрасывавшихся на них дверей, но убежать удавалось не всегда. Двери настигали беглянок и толкали их в спину, а сверху с глухим карканьем уже спускался противовес, пролетая мимо виска, как ядро.

Когда Бендер с завхозом проходили по дому, двери салютовали страшными ударами.

За всем этим крепостным великолепием ничего не скрывалось — стула не было. В поисках пожарной опасности инспектор попал в кухню. Там, в большом бельевом котле, варилась каша, запах которой великий комбинатор учуял еще в вестибюле. Остап покрутил носом и сказал:

— Это что, на машинном масле?

— Ей-богу, на чистом сливочном! — сказал Альхен, краснея до слез. — Мы на ферме покупаем. Ему было очень стыдно.

— Впрочем, это пожарной опасности не представляет, — заметил Остап.

В кухне стула тоже не было. Была только табуретка, на которой сидел повар в переднике и колпаке из туальденора.

— Почему это у вас все наряды серого цвета, да и кисейка такая, что ею только окна вытирать?

Застенчивый Альхен потупился еще больше.

— Кредитов отпускают в недостаточном количестве.

Он был противен самому себе. Остап сомнительно посмотрел на него и сказал:

— К пожарной охране, которую я в настоящий момент представляю, это не относится. Альхен испугался.

— Против пожара, — заявил он, — у нас все меры приняты. Есть даже пеногон-огнетушитель «Эклер».

Инспектор, заглядывая по дороге в чуланчики, неохотно проследовал к огнетушителю. Красный жестяной конус, хотя и являлся единственным в доме предметом, имеющим отношение к пожарной охране, вызвал в инспекторе особое раздражение.

— На толкучке покупали?

И, не дождавшись ответа как громом пораженного Александра Яковлевича, снял «Эклер» со ржавого гвоздя, без предупреждения разбил капсулю и быстро повернул конус кверху. Но вместо ожидаемой пенной струи конус выбросил из себя тонкое шипение, напоминавшее старинную мелодию «Коль славен наш господь в Сионе».

— Конечно, на толкучке, — подтвердил Остап свое первоначальное мнение и повесил продолжавший петь огнетушитель на прежнее место. Провожаемые шипением, они пошли дальше. «Где он может быть? — думал Остап. — Это мне начинает не нравиться». И он решил не покидать туальденорового чертога до тех пор, пока не узнает все.

За то время, покуда инспектор и завхоз лазали по чердакам, входя во все детали противопожарной охраны и расположения дымоходов, 2-й дом Старсобеса жил обыденной своей жизнью.

Обед был готов. Запах подгоревшей каши заметно усилился и перебил все остальные кислые запахи, обитавшие в доме. В коридорах зашелестело. Старухи, неся впереди себя в обеих руках жестяные мисочки с кашей, осторожно выходили из кухни и садились обедать зa общий стол, стараясь не глядеть на развешанные в столовой лозунги, сочиненные лично Александром Яковлевичем и художественно выполненные Александрой Яковлевной. Лозунги были такие:

«ПИЩА-ИСТОЧНИК ЗДОРОВЬЯ» «ОДНО ЯЙЦО СОДЕРЖИТ СТОЛЬКО ЖЕ ЖИРОВ, СКОЛЬКО ½ ФУНТА МЯСА» «ТЩАТЕЛЬНО ПЕРЕЖЕВЫВАЯ ПИЩУ, ТЫ ПОМОГАЕШЬ ОБЩЕСТВУ» И «МЯСО — ВРЕДНО»

Все эти святые слова будили в старухах воспоминания об исчезнувших еще до революции зубах, о яйцах, пропавших приблизительно в ту же пору, о мясе, уступающем в смысле жиров яйцам, а может быть, и об обществе, которому они были лишены возможности помогать, тщательно пережевывая пищу.

Кроме старух, за столом сидели Исидор Яковлевич, Афанасий Яковлевич, Кирилл Яковлевич, Олег Яковлевич и Паша Эмильевич. Ни возрастом, ни полом эти молодые люди не гармонировали с задачами социального обеспечения, зато четыре Яковлевича были юными братьями Альхена, а Паша Эмильевич — двоюродным племянником Александры Яковлевны. Молодые люди, самым старшим из которых был 32-летний Паша Эмильевич, не считали свою жизнь в доме собеса чем-либо ненормальным. Они жили в доме на старушечьих правах, у них тоже были казенные постели с одеялами, на которых было написано «Ноги», облачены они были, как и старухи, в мышиный туальденор, но благодаря молодости и силе они питались лучше воспитанниц. Они крали в ломе все, что не успевал украсть Альхен. Паша Эмильевич мог слопать в один присест два килограмма тюльки, что он однажды и сделал, оставив весь лом без обеда.

Не успели старухи основательно распробовать кашу, как Яковлевичи вместе с Эмильевичем, проглотив свои порции и отрыгиваясь, встали из-за стола и пошли в кухню на поиски чего-либо удобоваримого. Обед продолжался. Старушки загомонили:

— Сейчас нажрутся, станут песни орать!

— А Паша Эмильевич сегодня утром стул из красного уголка продал. С черного хода вынес перекупщику.

— Посмотрите, пьяный сегодня придет…

В эту минуту разговор воспитанниц был прерван трубным сморканьем, заглушившим даже все продолжающееся пение огнетушителя, и коровий голос начал:

Старухи, пригнувшись и не оборачиваясь на стоявший в углу на мытом паркете громкоговоритель, продолжали есть, надеясь, что их минет чаша сия. Но громкоговоритель бодро продолжал:

— Евокрррахххх видусо… ценное изобретение. Дорожный мастер Мурманской железной дороги товарищ Сокуцкий, — Самара, Орел, Клеопатра, Устинья, Царицын, Клементий, Ифигения, Йорк, — Со-куц-кий…

Труба с хрипом втянула в себя воздух и насморочным голосом возобновила передачу:

— …изобрел световую сигнализацию на снегоочистителях. Изобретение одобрено Доризулом, — Дарья, Онега, Раймонд…

Старушки серыми утицами поплыли в свои комнаты. Труба, подпрыгивая от собственной мощи, продолжала бушевать в пустой комнате:

— …А теперь прослушайте новгородские частушки…

Далеко-далеко, в самом центре земли, кто-то тронул балалаечные струны, и черноземный Баттистини запел:

На стене клопы сидели
И на солнце щурились,
Фининспектора узрели —
Сразу окочурились…

В центре земли эти частушки вызвали бурную деятельность. В трубе послышался страшный рокот. Не то это были громовые аплодисменты, не то начали работать подземные вулканы.

Между тем помрачневший инспектор пожарной охраны спустился задом по чердачной лестнице и, снова очутившись в кухне, увидел пятерых граждан, которые прямо руками выкапывали из бочки кислую капусту и обжирались ею. Ели они в молчании. Одни только Паша Эмильевич по-гурмански крутил головой и, снимая с усов капустные водоросли, с трудом говорил:

— Такую капусту грешно есть помимо водки.

— Новая партия старушек? — спросил Остап.

— Это сироты, — ответил Альхен, выжимая плечом инспектора из кухни и исподволь грозя сиротам кулаком.

— Тяжелое наследье царского режима?

Альхен развел руками: мол, ничего не поделаешь, раз такое наследие.

— Совместное воспитание обоих полов по комплексному методу?

Застенчивый Александр Яковлевич тут же, без промедления, пригласил пожарного инспектора отобедать чем бог послал.

В этот день бог послал Александру Яковлевичу на обед бутылку зубровки, домашние грибки, форшмак из селедки, украинский борщ с мясом первого сорта, курицу с рисом и компот из сушеных яблок.

— Сашхен, — сказал Александр Яковлевич, — познакомься с товарищем из губпожара.

Остап артистически раскланялся с хозяйкой дома и объявил ей такой длиннющий и двусмысленный комплимент, что даже не смог довести его до конца. Сашхен — рослая дама, миловидность которой была несколько обезображена николаевскими полубакенбардами, тихо засмеялась и выпила с мужчинами.

— Пью за ваше коммунальное хозяйство! — воскликнул Остап.

Обед прошел весело, и только за компотом Остап вспомнил о цели своего посещения.

— Отчего, — спросил он, — в вашем кефирном заведении такой скудный инвентарь?

— Как же, — заволновался Альхен, — а фисгармония?

— Знаю, знаю, вокс гуманум. Но посидеть у вас со вкусом абсолютно не на чем. Одни садовые лоханки.

— В красном уголке есть стул, — обиделся Альхен, — английский стул. Говорят, еще от старой обстановки остался.

— А я, кстати, не видел вашего красного уголка. Как он в смысле пожарной охраны? Не подкачает? Придется посмотреть.

Остап поблагодарил хозяйку за обед и тронулся. В красном уголке примусов не разводили, временных печей не было, дымоходы были в исправности и прочищались регулярно, но стула, к непомерному удивлению Альхена, не было. Бросились искать стул. Заглядывали под кровати и под скамейки, отодвинули для чего-то фисгармонию, допытывались у старушек, которые опасливо поглядывали на Пашу Эмильевича, но стула так и не нашли. Паша Эмильевич проявил в розыске стула большое усердие. Все уже успокоились, а Паша Эмильевич все еще бродил по комнатам, заглядывал под графины, передвигал чайные жестяные кружки и бормотал:

— Где же он может быть? Сегодня он был, я видел его собственными глазами! Смешно даже.

— Грустно, девицы, — ледяным голосом сказал Остап.

— Это просто смешно! — нагло повторял Паша Эмильевич.

Но тут певший все время пеногон-огнетушитель «Эклер» взял самое верхнее фа, на что способна одна лишь народная артистка республики Нежданова, смолк на секунду и с криком выпустил первую пенную струю, залившую потолок и сбившую с головы повара туальденоровый колпак. За первой струей пеногон-огнетушитель выпустил вторую струю туальденорового цвета, повалившую несовершеннолетнего Исидора Яковлевича. После этого работа «Эклера» стала бесперебойной.

К месту происшествия ринулись Паша Эмильевич, Альхен и все уцелевшие Яковлевичи.

— Чистая работа! — сказал Остап. — Идиотская выдумка!

Старухи, оставшись с Остапом наедине, без начальства, сейчас же стали заявлять претензии:

— Брательников в доме поселил. Обжираются.

— Поросят молоком кормит, а нам кашу сует.

— Все из дому повыносил.

— Спокойно, девицы, — сказал Остап, отступая, — это к вам из инспекции труда придут. Меня сенат не уполномочил.

Старухи не слушали.

— А Пашка-то Мелентьевич, этот стул он сегодня унес и продал. Сама видела.

— Кому? — закричал Остап.

— Продал — и все. Мое одеяло продать хотел. В коридоре шла ожесточенная борьба с огнетушителем. Наконец, человеческий гений победил, и пеногон, растоптанный железными ногами Паши Эмильевича, выпустил последнюю вялую струю и затих навсегда.

Старух послали мыть пол. Инспектор пожарной охраны пригнул голову и, слегка покачивая бедрами, подошел к Паше Эмильевичу.

— Один мой знакомый, — сказал Остап веско, — тоже продавал государственную мебель. Теперь он пошел в монахи — сидит в допре.

— Мне ваши беспочвенные обвинения странны, — заметил Паша Эмильевич, от которого шел сильный запах пенных струи.

— Ты кому продал стул? — спросил Остап позванивающим шепотом.

Здесь Паша Эмильевич, обладавший сверхъестественным чутьем, понял, что сейчас его будут бить, может быть, даже ногами.

— Перекупщику, — ответил он.

— Я его первый раз в жизни видел.

— Первый раз в жизни?

— Набил бы я тебе рыло, — мечтательно сообщил Остап, — только Заратустра не позволяет. Ну, пошел к чертовой матери.

Паша Эмильевич искательно улыбнулся и стал отходить.

— Ну, ты, жертва аборта, — высокомерно сказал Остап, — отдай концы, не отчаливай. Перекупщик что, блондин, брюнет?

Паша Эмильевич стал подробно объяснять. Остап внимательно его выслушал и окончил интервью словами:

— Это, безусловно, к пожарной охране не относится.

В коридоре к уходящему Бендеру подошел застенчивый Альхен и дал ему червонец.

— Это сто четырнадцатая статья Уголовного кодекса, — сказал Остап, — дача взятки должностному лицу при исполнении служебных обязанностей.

Но деньги взял и, не попрощавшись с Александром Яковлевичем, направился к выходу. Дверь, снабженная могучим прибором, с натугой растворилась и дала Остапу под зад толчок в полторы тонны весом.

— Удар состоялся, — сказал Остап, потирая ушибленное место, — заседание продолжается!

Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.

Общественное достояние Общественное достояние false false

Что повесить на стену? Интересные задумки для декора

Решила поделиться мыслями-идеями-наблюдениями на злободневную для многих тему: «Как и чем украсить интерьер».

Думаю, многие сталкивались с такой проблемой: ремонт сделан, обои поклеены, мебель расставлена, а интерьер не оживает! И, вроде, шторы для уюта есть, и освещение не только центральное потолочное в виде розетки-люстры, а даже бра на стенах имеются, и торшер у кресла стоит приглушенно светит для настроения! Но! Но нет ощущения чего-то такого своего, гнёздышка что ли!

Где же подвох? А точнее: в чём?! Может, шкаф в другой угол поставить? Ну-ка! Тяните с мужем потяните, переставили! Стоит себе истукан, да стоит! Мог бы и в прежнем углу стоять! «Муж любимый, дорогой! Давай назад шкафище задвинем! Вот так!».

Значит, перетягивание шкафа не помогло. Коситесь на диван? Неее! Его точно двигать не стоит! Ну нет у вас другой подходящей стены! И на стол не смотрите! И вообще про мебель забудьте! Потому что дело не в больших вещах, а в малых (точнее в маленьких), именуемых декором или аксессуарами для интерьера.

Декор — творец настроения вашего дома.

Вот о них сейчас и пойдёт речь. Ведь именно декор: картины-подушки-панно-свечи-статуэтки-вазы-подвески-пр., — и привносит в наше жилище уют. А знаете почему? Конечно, знаете! Потому что мы их выбираем сердцем: откликнется что-то в нас на какую-то вещицу — и всё: надо брать, ставить на полочку, любоваться и вздыхать!
Я, конечно, немного иронизирую. Но доля правды в моих словах есть. Часто вещи находят нас! Да-да, именно Они находят нас! И мы уже не можем с ними расстаться. И тогда они входят в наш дом, живут с нами, даря приятные воспоминания, или просто эстетическое удовольствие.
Но что делать, если такие милые декоративные штучки не нашли вас? Вам приходится их упорно искать самому! Что искать? Где?! Сколько?
Без паники, друзья! Не стоит скупать десятки ненужных вам аксессуаров и захламлять дом! Сейчас разберёмся! Для начала предлагаю оглядеться по сторонам, точнее оглядеть своё жилище. Можете даже взять лист бумаги, расчертить табличку и прописать: голая стена, неуютный угол, одинокий комод, грустные полки 😉
А теперь думаем над одиночеством и скукой каждого пункта!

Чем можно помочь стене?

— Повесить на неё картину!

— Хорошо! А кроме картины, что можно ещё придумать?

—Рамочки с фотографиями?!

— Вы гений! Такой стены нет ещё ни у кого!

Но если у вас есть любимые семейные снимки, смело отметайте мой сарказм — и вешайте их! Привнести интригу и в создании фотовыставки можно! Пусть это будут фото разного размера! И будут они не в одинаковых рамочках, а в разных-преразных и по размеру, и по цвету! Пусть на одних фотографиях будут крупные изображения, а на других более мелкие.

А что если фото на стене разнообразить пустыми рамочками, или просто объемными фигурками? Уже интереснее!

Экспериментируем! Смелее! «Как же экспериментировать? — скажете вы! — Гвозди в стену вобьёшь, а композиция не понравится!» Так! Не переживаем! Мужа с молотком-дрелью пока не зовём! Гвозди в стену не вбиваем и шурупы не вкручиваем! Используем пол! Та-дам! Думаю, у некоторых сейчас задёргался глаз: «Как пол? В него гвозди вбивать?» Да успокойтесь вы уже со своими гвоздями! Рамочки-фоточки берите, на пол кладите! Двигайте, мешайте, перемещайте, пока не получите идеальную композицию (подсмотреть рекомендации по гармоничным настенным композициям можно на просторах интернета, хотя бы вбив запрос: «Как разместить картины на стене»). Композиция найдена! Ура! Что делать дальше?

— Бежать за мужем?

— Да нет же! За сантиметром/метром или рулеткой! Ах да! Оговорюсь, точнее, вернусь к началу действа по раскладке композиции! В самом начале нужно сбегать за рулеткой, обмерять кусок голой стены, на которой планируется размещать красоту, и уже на полу размещать картины-фотографии в рамках этого куска-прямоугольника. Теперь возвращаемся из начала в конец, когда рулетка нам понадобится для замера расстояний между рамками и декором. Можно перенести схему-замер на бумагу, затем согласно ей произвести разметку на стене! Уф! Теперь бегите уже за мужем с дрелью! Только не забудьте про покой соседей и временные нормативы по проведению громких ремонтных работ! Хоть в Вас и говорит нетерпение, выдохните, посмотрите на часы! Самое время пошуметь! Отлично! «Мууж!».

С фотографиями на стене немного разобрались! А что кроме картин и фото ещё можно повесить? Ботинки! Нет! Я не шучу! Правда! У меня дома на стене висят ботинки! Точнее ботиночки. В них мой муж ходил, когда ему было три годика. Бабушка привезла из Германии. Представляете, каково это было в советское время! Ботиночки из Германии! И как они сделаны! Спасибо маме! Точнее, бабушке! Сохранила! Теперь они у нас на стеночке! Её украшают, нас умиляют, воспоминания дарят, друзей удивляют! Кстати, ботинки на стену вешаю не только я! Смотрите!

Ладно! Картины, фотографии, рамки, ботинки! А ещё панно! «Это что ещё за диковина такая?!» А вы поищете здесь же, на Ярмарке Мастеров! Увидите, какие они разные и красивые! Если заглянуть в Википедию, можно прочесть следующее: «Панно́ — вид монументального искусства, живописное произведение декоративного характера, обычно предназначенное для постоянного заполнения каких-либо участков стены (настенное панно) или потолка (плафон); барельев, резная, лепная иликерамическая композиция, служащая для той же цели. Это глобально! А в нашей повседневной жизни мы чаще называем панно некий элемент декора, призванный украшать разного рода ограждающие поверхности (стены, пол, потолок), и изготовленный с использованием различных материалов, таких как ткань, пластик, металл, дерево, зёрна и крупа, ракушки и т.д. И это самое панно может быть выполнено в разных техниках: и в мозаичной, и в скульптурной, и пр. Но нам с вами важнее не столько понятие, сколько вещь как таковая. Давайте на примерах полюбуемся на эти панно:

Красиво, неординарно, неизбито! Берём на заметку! Ищем подходящие нам! Покупаем! Примеряем на стену! Смотрим на часы! Зовём мужа! Сверлим! Вешаем! Любуемся! Зовём друзей! Любуемся! Проходим мимо! Любуемся! Пыль стираем! Любуемся!

Но! Что же мы любуемся! У нас же ещё в детской стена пустая, и на кухне! Туда-то что вешать?! Ух! Ну и паникёры же вы! Ведь у нас ещё в запасе: металлические таблички и постеры! Современно, для стиля «лофт», да и для «эклектики», да ещё и в комнату подростка — то, что надо! Да и в детскую малыша забавные постеры придутся как нельзя кстати! Давайте-ка посмотрим!

Так! А интерьерные подвески?! Это же как необычно! Сердечки деревянные и тканевые, зверушки, колокольчики, венки, домики и стеклянные витражи! Сколько же красоты! Только не жадничаем, дорогие мои! А то дом превратиться в музейную экспозицию всего и вся! С чувством умеренности, толком и системой подходим к выбору! Нам же много не надо! Нам так! Пару-тройку! Четвёртая лишняя, говорю! Не берём!

Ой! Мы же с вами про интерьерные буквы и слова забыли! Они тоже могут внести некоторую живость в интерьер! Традиционно можно приобрести начальные буквы имён ваших домашних! Можно произвольные буквы! Слова: «дом»/«home», «семья»/«family», «счастье», «любовь» — такие привычные, может, вы скажете «банальные»! Ну и что! Они так приятно будут смотреться на стене! И они так много хорошего смысла в себе несут! Берём! Примеряем на стену! Смотрим на часы! Зовём мужа и т.д. согласно изложенной выше схеме!

Что же ещё для стен придумать?! Да всё уже придумано! Вешаем зеркала и настенные часы, рисуем по трафаретам, клеим виниловые наклейки, приглашаем мастера-художника по росписи стен! Голову над стенами больше не ломаем! Справились!

Будьте смелее! Мыслите неординарно! И стена станет отражением вас и вашей жизни!

Давайте уже за углы браться! Что вы говорите, точнее шепчете? Сил не осталось? Ладно, пожалею вас, остановлюсь на сегодня! Отложим углы и пустые полки до лучших времён! Точнее до следующей статьи! Сейчас сил и идей поднакопим — и в бой с пустотой!

А сегодня всем большое спасибо за приятно проведённое время! Очень надеюсь, что статья была не только весёлой, но и полезной (или наоборот: не только полезной, но и весёлой)! Отдельное спасибо мужу с дрелью и молотком! 🙂

Читайте также:  Самые модные подвесные светильники: материалы, детали и стили
Ссылка на основную публикацию